Новая книга франко-японской поэтессы и переводчицы Рёко Секигути получилась очень личной, почти интимной. С одной стороны, запах неотделим от телесности, с другой — нематериален и потому наделён сакральным значением. Запах открывает нам тайные стороны вещей, ассоциируется с неуловимой сущностью всех предметов. Метафорические запахи есть у наших чувств, абстрактных явлений и событий — всё то, что кажется нам значимым, неизбежно вызывает обонятельные ассоциации. Поэтому Секигути пишет о запахах предметов искусства, войны и смерти, изысканной еды, дома и любимых людей своих героинь.
Эти истории перемежаются цитатами из дневника рассказчицы, выдержками из книг и подслушанными фразами о природе аромата. Запах, как мы твёрдо выучили благодаря Прусту (кстати, одному из любимых авторов Секигути), неразрывно связан с памятью. Ароматы могут вернуть забытые воспоминания, а воспоминания — воскресить утраченные запахи. Запах был и остаётся одним из языков, на котором человечество пыталось говорить с богами: различным религиозным таинствам присущи специфические ароматы. Благодаря этим отрывкам Секигути вводит читателя в глобальный контекст — исторический, мифологический, культурный.
Наше восприятие запаха всегда предельно индивидуально, и Секигути не пытается сделать свои микроэссе универсальными. Не упражняется в цветистом описании ароматов молодой спаржи и крови, не углубляется в различия между запахами старых и новых книг. Она сосредоточена на ощущениях, эмоциональных откликах героинь на запахи — или их отсутствие. В каждой из её зарисовок действует безымянная «она» — кухарка или актриса, влюблённая или скорбящая, молодая или стареющая, наша современница или дама XIX века, и объединяет всех этих женщин глубокая связь с миром запахов, почти первобытная вера в то, что запах — самое тонкое и значимое средство познания мира и самих себя.
«Зов запахов» — книга жизнеутверждающая и призывающая к интроспекции. Это возможность неспешного, ни к чему не обязывающего медитативного чтения, без потребности следить за сюжетом, переживать за героев и вникать в нюансы авторской философии.
Будущее, в котором комаров можно «включить» и «выключить», погоду — без труда настроить, утерянные конечности восстановить, а поверхность планеты изменить по своему желанию. Новые миры открывают быстрее, чем человечество успевает их заселить. Люди сыты, одеты, в большинстве своём заняты интересной интеллектуальной работой: изучают глубоководных рыб, пытаются придумать вечные носки, пишут диссертации — все насущные вопросы уже решены. И потому на первый план выходят вопросы конечные. К чему должно стремиться человечество? Где пролегает граница наших возможностей? Природа человека — добро или зло? Стоило ли людям отрываться от уютной и надёжной Земли?
Безопасный и обустроенный мир оставляет своим жителям много времени на разговоры и размышления. Наверное, поэтому книга Веркина состоит в основном из диалогов и вставных новелл. Герои «Сороки на виселице» сочиняют байки о призраках и опасностях космических путешествий, пересказывают сюжеты книг, делятся этическими теориями и футурологическими концепциями и постоянно спорят, усложняя и без того хитросплетённое полотно текста.
Собственно, ради споров и обсуждений герои Веркина и собираются на Регене — далёкой и таинственной планете, где находится экспериментальная база Института пространства. Именно там собирается Большое Жюри — орган власти, решения которого определяют направление развития человечества.
На Регене аномалии — норма. На Регене строят и ещё несколько сотен лет будут строить машину, способную подарить человечеству всю Вселенную. Реген — оплот синхронной физики, а синхронная физика — это что-то трудноопределимое, способное привести в систему все совпадения и открыть человечеству новые пути. Синхронные физики — признанные гении — больше всего похожи на мастеров игры в бисер из романа Гессе, только вот от них ждут практических результатов. И, кажется, судьбу этой своеобразной науки и должны будут решить члены Жюри.
Спасатель Ян неожиданно получает приглашение поучаствовать в заседаниях, но начало работы Жюри постоянно откладывается, и прибывшие первыми предоставлены сами себе — и друг другу. Проходит неизвестно сколько времени, растёт напряжение, кажется, что ответы на вечные вопросы необходимо получить прямо сейчас, а коридоры Института остаются пустынными. Довольно быстро внимательный читатель понимает, что «самое главное» так и не случится, «Сорока на виселице» — это роман ожидания.
Больше, чем о синхронной физике, герои Веркина говорят разве что о литературе — и не так уж сложно заметить, что две эти темы постоянно сливаются в одну. В конце концов становится понятно, что синхронная физика — та же литература, и вряд ли у неё можно чего бы то ни было требовать, тем более — указаний к действию.
«Задача литературы — запутать читателя, сообщить ему иллюзию причастности, обвести вокруг пальца».
«Синхронная физика — не ответ, она вопрос».
Этот роман можно прочитать как текст о природе текста. Неслучайно он назван в честь картины Брейгеля-старшего: самая выгодная позиция здесь у того, кто наблюдает за происходящим со стороны, не зацикливаясь на том, что не поддаётся интерпретации. Как та самая сорока на фантастической формы виселице.
Роман Веркина может завести в тупик читателя, привыкшего отчётливо понимать, что именно происходит в тексте, ожидая, что уж к последней-то главе всё точно встанет на свои места. Спойлер: не встанет. Впрочем, одиноко читателю не будет — главный герой Ян, к примеру, тоже далеко не всё понимает, но зато ему «интересно», а это всё-таки главное.
Если издательство «АСТ» хотело новой серией «Ж.И.Л.» («Жизнь известных людей») обозначить дистанцию с «ЖЗЛ», то лучшего персонажа, чем Александр Тиняков, трудно придумать. Скорее беспринципный циник, чем проклятый поэт; человек безусловно одарённый и заслуживший славу скандальными текстами; журналист, попавшийся на сотрудничестве одновременно с либеральными и черносотенными изданиями; в конце жизни — профессиональный нищий, запомнившийся всему литературному Ленинграду.
Биография — из тех, что отталкивают и притягивают одновременно. Зощенко назвал этого поэта Смердяковым, и дело не только в рифмующихся фамилиях. Сам Тиняков, подписывавшийся псевдонимом Одинокий, один из разделов своего первого сборника посвятил «тени Ф. П. Карамазова», а впоследствии, по предположению Сенчина, публиковал доносы на собственного отца, когда-то дававшего ему деньги на выпуск книги. Не лучшей благодарности дождались от него и другие благодетели, от Зинаиды Гиппиус до Блока. Антисемитские статьи он писал такие, что их могла бы публиковать не только «Земщина», но и «Фёлькишер беобахтер»; спустя несколько лет он в печати защищал евреев от юдофобии. Сенчин с иронией повторяет самоописание своего героя: «неустойчивый человек». Уместно привести и цитату из письма Ходасевича (который, впрочем, ничего такого не говорил Тинякову в глаза): «Кто же он? Да никто. Он нуль. Он принимает окраску окружающей среды. Эта способность (или порок) физиологическая».
Подборка и рекомендации от книжного психолога Светланы Феляевой