Викентий Вересаев — лауреат Пушкинской премии, писатель, переводчик и врач — составлял этот свод воспоминаний о Пушкине несколько десятилетий: фрагменты из мемуаров, писем, устных свидетельств обрисовывают Пушкина с разных сторон. Далеко не всем этим свидетельствам можно безоговорочно верить. Критики, например Владислав Ходасевич, упрекали Вересаева в том, что он сознательно не стал брать в качестве источников пушкинские произведения («С его точки зрения, все хорошо, что не стихи») и в итоге показал Пушкина «без творчества». Но в целом труд Вересаева до сих пор остается источником сведений для биографов Пушкина и прообразом множества книг о других авторах.
Такой компендиум может быть тенденциозным, неумеренно хвалебным или предельно критическим. Но книга Вересаева этого избегает. Во-первых, разнородных свидетельств о Пушкине действительно было очень много; во-вторых, уже приступая к работе, Вересаев осознавал сложность своего героя: «„Ясный“, „гармонический“ Пушкин, гениальный „гуляка праздный“, такой как будто понятный в своей нехитрой гармоничности и благодушной беспечности, в действительности представляет из себя одно из самых загадочных явлений русской литературы».
Впоследствии Вересаев создал продолжение своей книги — «Спутники Пушкина», собрание кратких биографий тех, кто окружал поэта, от семьи до недругов. До появления замечательной энциклопедии Лазаря Черейского «Пушкин и его окружения» вересаевская книга была важнейшим источником по этому вопросу.
Автобиографическая повесть Цветаевой не только о глубокой любви к Пушкину, которую она пронесла через всю жизнь. Называя эту вещь «Мой Пушкин», Цветаева Пушкина не присваивает, а проявляет к нему максимально возможное сострадание («С пушкинской дуэли во мне началась сестра») и претендует на самое полное понимание, практически на слияние своей души с его.
«Пушкин был мой первый поэт», — пишет Цветаева, и далее все размышления о том, что такое поэт, накладываются в ее жизни на судьбу Пушкина. От фигуры Пушкина, в том числе от его памятника, расходятся круги, захватывающие самое разное: потрясение при встрече с морем, низменность расистской теории, уроки страсти, безошибочно считываемые ребенком, еще ни разу страсти не испытавшим. «Пушкин меня заразил любовью. Словом „любовь“. Ведь разное: вещь, которую никак не зовут, и вещь, которую так зовут». И, конечно, важнейшее в этой повести — детские отношения с поэзией Пушкина: дошкольные, дословарные, проникающие в суть помимо значений слов.
Подробная работа, продолжающая виноградовский «Язык Пушкина», эта книга показывает, как Пушкин модернизирует русскую поэзию и русскую прозу. Один из крупнейших советских литературоведов, Виктор Виноградов ставит себе в этой книге не только литературную задачу — он стремится филологическими средствами утвердить главенствующую роль Пушкина в переходе к реализму как к более прогрессивной по сравнению с романтизмом литературной системе. Несмотря на политизированность этой задачи, Виноградову удается без лишних сантиментов продемонстрировать на примерах, что такое ясность и внятность зрелого пушкинского письма.
Интерес Тынянова к Пушкину был необычайно глубок: он занимался Пушкиным не только как ученый, но и как писатель («Кюхля» и неоконченный «Пушкин»). Работы, собранные в этой книге, относятся к разным периодам тыняновского литературоведения. Самая важная из них, вероятно, «Архаисты и Пушкин», не только ставящие вопрос о роли Пушкина в литературной полемике начала XIX века, но и вообще отступающие от традиционной идеи о том, что классицизм победил романтизм. Тынянов, привлекая самые разные источники, показывает, что все было много сложнее.
Английский оригинал набоковского комментария вышел в 1964 году в издательстве Bollingen как приложение к набоковскому же переводу «Онегина», в котором Набоков, практически обожествлявший русскую просодию, отказался от рифмы и метра ради сохранения смысла.
Комментаторские решения Набокова были не менее резкими, начиная с саркастических выпадов в адрес предшественников и заканчивая пространными отступлениями, часто выходящими за рамки задачи. «Читая иные страницы его комментариев, думаешь не столько о Пушкине, сколько о нем, о Набокове. Ибо, комментируя Пушкина, он в то же время стремится прокомментировать себя самого», — досадовал Корней Чуковский, отдававший должное набоковской эрудиции, но считавший, что она слишком часто заслоняет предмет исследования. Впрочем, эта эрудиция очень помогла пушкинистам: пожалуй, набоковский комментарий — самый большой свод аллюзий и влияний в «Евгении Онегине», показывающий, насколько глубоко Пушкин знал и использовал европейскую традицию. Стоит отметить, что работа с «Онегиным» стала для Набокова стимулом к написанию «Бледного огня» — произведения, устроенного как комментарий к поэме вымышленного автора Джона Шейда. Комментарий же к «Онегину», вызвавший горячую полемику и на Западе, Набоков продолжал редактировать почти до самой смерти.
На русский язык комментарий переводился дважды двумя командами переводчиков: в одном издании принял участие выдающийся поэт Григорий Дашевский, другое подготовила группа филологов под руководством Александра Николюкина.
Национальный совет по электронным СМИ Латвии счел ресурсы «угрозой нацбезопасности Латвии», так как они «формируют позитивное отношение к России»
